On the Sound of Time
In ancient Greece it was the length that mattered;
a syllable was short or it was long.
No sound was loud or soft by force of chatter —
duration shaped the metre and the song.
Latin held lengths in place with chiselled measure:
the dactyl — long, then short and short again —
the iamb rised up with all its timed displeasure,
as rhythm went through ancient tongue and pen.
But German took these feet and made them native:
from length to stress — the ear became the guide.
We count our beats, and pauses grow creative,
when spoken cadence shifts the time inside.
For people know their language by its flow:
the stress keeps dancing — not the length we show.
О звуке времени
В древней Греции слог имел лишь дленье —
короткий, долгий — так звучал их стих.
Не громкость правит, а его теченье,
и метр струился в ритмах вековых.
Латинь хранила долготу упрямо:
дактиль — длиннáя, за ней две кратких в ряд;
ямб поднимался, мерно и неустанно —
и ритм дышал в словах, что времена хранят.
Но немцы взяли стопы по‑другому:
длину сменил удар — ухо судья.
Мы счёт ведём подъёмам, по‑живому,
и пауза порой сильней, чем речь, звеня.
Народ же знает ритм родного слова́:
живёт удар — не долгота́ жива́.
In ancient Greece it was the length that mattered;
a syllable was short or it was long.
No sound was loud or soft by force of chatter —
duration shaped the metre and the song.
Latin held lengths in place with chiselled measure:
the dactyl — long, then short and short again —
the iamb rised up with all its timed displeasure,
as rhythm went through ancient tongue and pen.
But German took these feet and made them native:
from length to stress — the ear became the guide.
We count our beats, and pauses grow creative,
when spoken cadence shifts the time inside.
For people know their language by its flow:
the stress keeps dancing — not the length we show.
О звуке времени
В древней Греции слог имел лишь дленье —
короткий, долгий — так звучал их стих.
Не громкость правит, а его теченье,
и метр струился в ритмах вековых.
Латинь хранила долготу упрямо:
дактиль — длиннáя, за ней две кратких в ряд;
ямб поднимался, мерно и неустанно —
и ритм дышал в словах, что времена хранят.
Но немцы взяли стопы по‑другому:
длину сменил удар — ухо судья.
Мы счёт ведём подъёмам, по‑живому,
и пауза порой сильней, чем речь, звеня.
Народ же знает ритм родного слова́:
живёт удар — не долгота́ жива́.
Zuletzt bearbeitet:
